Кит Эмерсон – Автобиография. Глава 1, часть 2

…начало первой главы

Где-то в районе Митчем Южного Лондона во время войны моя мама влюбилась в его голубые как небо глаза, волнистые волосы и особенно ей понравился его мягкий характер. Он обучал бальным танцам… от вальса до танго. Он играл на фортепиано и аккордеоне – тому, что моя мама не делала из соображений безопасности. Они были прямой противоположностью. Брат матери, Тед, считал, что они идеальная пара и познакомил их после того, как услышал как отец играет на фортепиано. Пусть лучше мама сама расскажет:

«Это было в 1942 году. Война продолжалась 3 года. Мой юный брат Тед, большой любитель танцев, подружился с молодыми музыкантами. Они решили создать танцевальный коллектив, поскольку в то время танцы в местных парках расценивались как летний отпуск. Люди не могли уезжать на отдых из опасения, что их дом подвергнется немецкой бомбардировке. Так случилось, что моё первое знакомство привело к свадьбе.. конечно, я тогда этого не знала».

Когда мне исполнилось семь лет, огромные поля сельскохозяйственных угодий Суссекса решением муниципального совета превратились в район жилой застройки. Это было в 4 милях к западу от Уэртинга. Родители были среди счастливчиков, получивших ордер на жилье, и мы покинули маленькую квартирку почти у крыши дома и въехали на улицу Мелвилл Вэй. С нами перекочевал и монстроподобный представитель семейства мебели. Отец вновь удивил меня тем, как он уселся за него поиграть – он был слишком тяжел, чтобы его можно было надеть на грудь, и слишком велик для меня, чтобы я мог одновременно добраться до клавишей и педалей. Поэтому отец приделал деревянные бруски для «газа» и «сцепления» после того, как я дотянулся до клавиатуры и стал одним пальцем наигрывать простенькие мелодии. Впоследствии мы играли дуэтом, пока в один прекрасный день мне не сообщили, что следует учиться играть на фортепиано правильно. Меня это несколько расстроило, так как я думал, что играю правильно. Оказывается, недостаточно правильно. Нужно было всего-то использовать больше, чем один палец. Все, если говорить точнее, даже те, что на другой руке.

Кит Эмерсон, глава 1, часть 2
Кит Эмерсон с мамой

Так, в 10 часов утра субботнего дня мисс Маршалл позвонила в дверь квартиры номер 56. Мисс Маршалл, милая пожилая леди с пухлыми ручками, выглядевшими как пара раздутых резиновых перчаток, ввела меня в мир скрипичного и басового ключа. Второй было легче запомнить, потому что первые буквы формирующих его нот составляли слово (ноты басового ключа фа (F), ля (A), до (C) и ми (E), получается F-A-C-E, т.е. лицо – прим. пер.), а первый можно было расшифровать как «Каждый хороший мальчик заслуживает награды» (ми (E), соль (G), си (B), ре (D), фа (F) – Every Good Boy Deserves Favours – прим. пер.).

Я решил стать хорошим мальчиком, но в награду получил больше ни одного урока. Это расстраивало родителей. Небольшой зарплаты, что отец получал, работая телефонным инженером, а мама – заведующей детской столовой, едва хватало, чтобы прокормить нас, но не на оплату моих тягостных занятий на клавишах. Кроме того, был ли смысл? Я ненавидел быть на виду, терпеть не мог любые публичные выступления, поэтому уроки привели бы только к ненужному вниманию ко мне.

Презрение к свету рампы стало очевидным, когда меня выбрали на роль одного из трех пастырей в школьной рождественской постановке. Я хотел быть одним из трех Царей, но мой вид посчитали недостаточно величественным. Энн Стюарт, восьмилетняя девочка, с которой я часто играл в больничку, по иронии судьбы получила роль девы Марии. Не понаслышке знакомая со школьными рождественскими спектаклями, мама проделала огромную работу с тонной материи и кучей старой мешковины, чтобы я смотрелся подобающим образом, когда выйду на сцену. Я выглядел как взрыв в прачечной.

— Мы должны следовать за той… той… а?
— Звездой! – прокричал суфлер.

Иногда мне разрешалось вместе с родителями посещать общественные мероприятия, организованные местным отделением GPO (General Post Office – почтовая компания Соединенного Королевства, позднее превратившаяся в British Telecom, где мой отец работал главным инженером). Эти мероприятия были подлинными алмазами в обстановке веселья и радости. Большие танцевальные оркестры гремели на весь зал, большие люди кружились в едином порыве по танцполу. Иногда отец, желая продемонстрировать свои таланты, приглашал на танец другую женщину, предварительно спросив разрешения у матери. Мама, под моим бдительным оком, милостиво давала согласие. Я всё пытался понять, как один из музыкантов играл, хотя то, чем он занимался, больше походило на шпагоглотание. Позднее я узнал, что это был тромбонист.

С восьми лет я жил в мире конкурсов и соревнований. Когда я бегал, я скакал галопом. Когда я упражнялся на фортепиано, а школьные друзья звали играть на улицу (мой попугайчик любил грызть ноты, придавая листам вид бумажных салфеток), я носился галопом по гаммам и арпеджио. Я очень хотел играть со своими друзьями в кукурузных полях в ковбоев и индейцев или в Пап и Мам – еще одну игру, в которую «Дева Мария» очень любила. «Покажи мне свою, а я тебе свою». Я почувствовал себя обманутым. У меня был, а у нее нет.

Чувство разочарования от различия во внешнем виде позднее сменилось чувством полного замешательства, когда я поступил уже в мужскую школу в Вест Тарринге. Нам, четырнадцатилетним, рассказывали на уроке по биологии какую-то утвержденную инструкцию о репродуктивной системе человека. Некоторые друзья хвастались опытом в этой области, но никто из них ничего не мог доказать. Всё казалось красивым и интересным, но какая женщина разрешит проделать с ней эти вещи?

Кто хочет задать вопрос? Я поднял руку. «А что если захочется в туалет во время этого?»
Удивительно, как класс не взорвался, ибо все хотели знать ответ на этот вопрос. Учитель деликатно продемонстрировал с помощью картинок, что во время эрекции, маленький клапан закрывает мочеиспускательный канал. Но оплодотворение возможно.

— А от этого нельзя сойти с ума, сэр? – спросил кто-то.
— В твоем случае, Смити, очень может быть! Следующий вопрос!

Пройдет еще девять лет до моего первого раза… вот и все, что можно пока сказать.
Я был безнадёжным спортсменом. Мне перепала пара бутс от двоюродного брата Майка. Они были из плотной кожи, совсем не как те, что продаются сегодня. Бег в них походил на бег по полю в ластах. Мяч был ещё хуже – сделанный из тяжелой кожи с лопнувшей камерой внутри. Удар головой – как будто бьешь кирпич. Мне больше по душе был теннис, и я стал капитаном школьной команды. Это подразумевало поездки на турниры в женские школы. Мне это очень нравилось! Одной Каролайн Вирралс с признаками проявляющейся женственности в короткой белой тенниске было достаточно, чтобы перепрыгнуть с шестом через сетку, – без разницы выиграл я или проиграл.

Тем временем, мисс Маршалл по состоянию здоровья решила выйти на пенсию. Следующей учительницей, заслуживающей сожаления, стала мадам Коллиндж, к которой надо было ездить на велосипеде. Она была подлинным воплощением своего титула – властной и импозантной, не выносящей маленьких человечков, не говоря уже о маленьких пианистах. У неё был кот, который облюбовал крышку пианино. В отличие от чеширского кота, этот был большим и чёрным. Он встречал тебя взглядом, говорившим, что лучше убраться подобру-поздорову к своим маркам.

Я перестал собирать марки, фотография стала новым хобби. Гитара стала меня интересовать больше, чем пианино, и родители подарили её на Рождество. Отец играл и на ней. Боже! Было ли хоть что-то, на чем он не умел играть? Он выдавал ритмы, сидя на кухонной трубе, что раздражало мать, а я аккомпанировал ему на губной гармошке. Ларри Адлер, а не Сони Бой Уильямсон, был главным представителем губной гармоники в те дни. Как он умудрялся играть многие годы и не проглотить ее? Я тоже хотел хорошо играть.

Время пролетело незаметно, и мне нужно было продемонстрировать своё мастерство в игре на фортепиано перед широкой аудиторией, чуть большей, чем близкие родственники (весьма спорное утверждение). Кто хочет услышать произведение «Соната Плохая идея» какого-то древнего композитора? Пройдет много времени, прежде чем что-то серьёзное будет сочинено и исполнено – больше, чем до сексуальной инициации. Нужно было избавиться и от других страхов пубертатного периода. Это был очень болезненный процесс, и методы избавления приняли разнообразные формы.

«Школа Вест-Тарринга» не входила в число школ, из стен которой вышли выдающиеся люди. Туда ходили ребята из семей служащих и рабочих, которые не сумели закончить начальное образование – аттестационный экзамен илевен-плас определяет, пойдешь ли ты учиться в обычную школу или техническую. Некоторые ребята происходили из цыганских семей, пользовавшихся дурной славой. На прилежных учеников нагоняла страх банда школьных хулиганов, известная разбоями. Карманные деньги спасали от расправы по дороге домой. Я видел, как у моих друзей быстро снижалась успеваемость, они теряли концентрацию на уроках, если к ним начинали приставать. Мне повезло больше остальных.

Следовало предпринять меры, если человек в учебе демонстрировал пассивность. Точнее ее можно определить как серьёзная форма мечтательности при работе над рифами Флойда Крамера.

Мой приятель, сейчас психолог, а также известный эксперт в области поведения животных, ликовал, когда обнаружил ахиллесову пяту одного хулигана, которого мы больше всего боялись. Он не был таким уж большим, но все расступались перед ним в страхе, когда он шел по коридору. Люди отводили глаза из страха напороться на режущее как меч: «Чего уставился? Хочешь получить?» Никто не давал отпор, тем самым потакая его безнаказанности.

План друга был прост. «Просто смотри на него и ничего не говори. Просто смотри». Мы тренировались друг на друге, словно это была игра «Кто первый моргнёт». Так мы развлекались до тех пор, пока не становилось скучно, затем шли воровать яблоки из местного сада.

В те дни воровство яблок был любимым видом спорта британских школьников, выросших в сельской местности. Чтобы стать асом в яблококрадстве, необходимо хорошо знать местную округу. Разведывая выбранные сады на верных десятискоростных велосипедах, мы знали, как туда проникнуть и что более важно – как оттуда выбраться. Всё планировалось заранее самым тщательным образом. Когда потенциальный объект нападения был выбран, его местонахождение шепотом передавалось из уст в уста всем верным людям.

Мой друг и я нацелились как-то после школы на один такой. Перемахнув через забор, мы попали в изобилие спелых яблок, соблазнительно свисавших со сгибающихся под их тяжестью ветвей. Казалось, яблоки только и ждали, чтобы два неряшливо одетых, школьничка с рубашками «из-под-пятницы-суббота» и галстуками вкривь съедят их. На вражеской территории нужно работать быстро, хватая добро и засовывая в растянутые карманы. В последнюю очередь яблоки отправлялись в растянутую парусом рубашку. Затем обратно через стену и… вот он, наш враг номер один!

— Воруете, значит?
— Кто? Мы?
— Ну-ка подогнали мне яблок, быстро!

Я почувствовал дрожь в коленках, пытаясь на практике реализовать стратегию «Как заводить друзей и оказывать влияние на людей» и глядя в упор на самого страшного хулигана. Враг принял устрашающий вид, и я, используя отвлекающую тактику, взял из кармана яблоко и стал его есть. Наконец, нерешительно схватив оставшиеся яблоки, я закинул их обратно в сад, затем смерил хулигана взглядом в стиле Кэрри Гранта – одна бровь вверх, другая вниз, как меня учил друг Питер Кризи.

— Ты псих, Эмерсон – сказал бандит, отступая. – Реальный псих.
Местное хулиганье оставило меня в покое, потому что я играл Джерри Ли Льюиса. «Намано, не трогай его, он лабает рок-н-ролл на пианине».

Ежедневные поездки на велосипеде в тускло-мрачные стены «музыкального будуара» мадам Коллиндж вскоре стали такими же утомительными, как и развозка бакалеи, приносившая, впрочем, до 15 шиллингов в неделю. Для этого у меня был специальный велосипед, с корзинкой на переднем колесе, который я нагружал заказами сыра, помидоров и бекона. Тяжелые пакеты не только серьезно нарушали равновесие, но и закрывали вид. Удивительно, как я не превратился в уличную пиццу.

Чудеса обычно даровались святым. И я стал мальчиком в хоре. К сожалению, церковное вино в ризнице со временем разбавилось до консистенции морса. Но жаловаться не стоило, так как вместе с остальными мальчишками, мы выпили его почти полностью. Что ж, зато получили хороший кайф. Вскоре меня исключили за то, что я избил альта Уэйна Уильямса.

Очкарик Уэйн достал меня настолько, что в один прекрасный день за пределами церкви я надавал ему по полной программе. Увидев очки, я вспомнил совет отца не бить очкариков, поэтому перед тем как нанести удар, снял с его лица вышеупомянутый предмет. Викарий позднее с симпатией рассказывал моей матери, что альта стоило поколотить, чтобы он мог петь как сопрано.

Как-то перед самым Рождеством родители сообщили, что у них нет денег на подарок. Мне было их жаль, но, проснувшись в рождественское утро, я с трепетом обнаружил носок с яблоком, мандарином и горстью грецких орехов. Однако, самым большим подарком стала поездка на Рождество в Лондон к бабушке.

Родственники, казалось, заняли каждый уголок и трещину в гостиной на Перси Роуд, где главное место занимало пианино. Никто не обратил внимание на моё замечание, что его настраивал водопроводчик. Оно издавало бодрый нестройный звук, но это абсолютно нормально, когда у тебя в руках стакан вишневого ликера или виски. Мой отец не переносил алкоголь и поэтому с удовольствием садился за инструмент, к вящей радости остальных. Когда я забирался под клавиатуру, чтобы посмотреть, как его руки, наигрывая популярную мелодию, двигаются одновременно в разных направлениях, меня наполняло восхищение. Он поймал мой взгляд.

— Я никогда не смогу играть так, как ты, — сказал я с завистью.
Продолжая играть, он посмотрел прямо мне в глаза и сказал: «Да, не сможешь. Ты будешь играть еще лучше!»
Это было лучшее Рождество в моей жизни!

Отцовское ободрение стало для меня глотком свежего воздуха в последующие музыкальные годы. Миссис Смит спасла меня от апатии и способствовала становлению в качестве исполнителя. Она была молода, замужем и по моим незрелым стандартам сексуально привлекательна. Мне становилось очень стыдно, если я не оправдывал её ожиданий. Я грезил о романе, она же была честна со мной. Вместе с родителями она часто повторяла: «У него определенно есть талант, но все зависит от того, воспользуется он им или нет».

Миссис Смит не подозревала, что у меня появилась сильная страсть к химии другого рода. Эффект, который оказывал калий на цветы и прочие вещества, приводил меня в восторг. Я решил пойти дальше. Если поджечь бертолетову соль (общий гербицид), смешанную с пищевой солью и сахаром, получается ещё более впечатляющий результат. Но куда больший эффект достигался, если эту гремучую смесь запаковать в металлический тюбик, который нужно плотно закрыть с обеих сторон и вставить взрыватель в специально просверленную дырочку. Я не горжусь этим, но наш тайный клуб единомышленников производил грозное оружие, поражавшее своей взрывной мощью. Мы занимались экспериментами в меловых карьерах и в вагончиках строителей, пока друг не получил ожог руки во время упаковки очередной «бомбы». Слухи о группе поджигателей дошли до местной полиции, которая стала обыскивать ранцы учеников при входе и на выходе из школы. Тогда мы не подозревали, что то, что мы делаем, ныне широко используется террористами в грязных целях.

глава 2, часть 1

В оглавление

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии